Вчера внезапно оказалась в центре. То ли от усталости, накопившейся за четыре безвылазных дня дома, то ли от отчаяния, подступившего к горлу на первых же страницах случайно вытащенного с книжной полки "1984" (лет пять назад эта книга здорово тряхнула мой внутренний калейдоскоп, а с тех пор в руки она мне не попадала, а когда, как не сейчас, восполнять пробелы?), то ли от невыносимого приступа кашля, почти согнувшего меня пополам на перегоне между Тверской и Театральной, ноги сами вынесли меня наверх, на Большую Дмитровку. 

Оглядевшись по сторонам, я первым делом полезла в Интернет проверять, не ввели ли в городе случайно военное положение, пока я в метро книжки всякие почитывала. Не ввели. Удивительно, потому что это было бы единственным разумным объяснением сцены, в которую я попала. Центр был усеян толпами военных, ОМОНа, внутренних войск, полимилиции, кто-там-еще-бывает-в-форме – прогуливающихся было меньше, чем их охраняющих.

Чтобы пройти от начала Большой Дмитровки до Красной площади, нужно было преодолеть четыре серии рамок. Четыре! На первой же господа полицейские проявили нездоровый интерес к жестяной миске у меня в сумке. Тот факт, что она была ещё и пустая – надо же, какое преступление! пустая жестяная миска на народном гулянии! – озадачил их настолько, что я решила дальше не заигрывать с судьбой и пройтись по тому единственному первому загону, в который меня допустили.

Впрочем, попасть на Красную площадь было не суждено не только мне. Перед первой рамкой всех лиц, скажем так, ярко выраженной неславянской внешности огорошивали очень вежливой и тактичной фразой: «Тебе сегодня на Красную площадь нельзя». На удивлённый вопрос одного смуглого юноши о причинах добрейший и воспитаннейший милиционер улыбнулся во все двадцать этак пять зубов и гордо заявил, что «сегодня праздник для русских».

Поёжившись от такой сцены, не сильно вписывающейся в мою картину миру, я побрела вверх по Тверской среди стройных рядов богатырей в камуфляже и пошатывающихся напраздновавшихся соотечественников. От памятника Долгорукому неслись военные песни и отражались эхом от каждого дома, повторяя каждое слово по десять раз. Сверху нависало серое небо, снизу набухал серый асфальт, сумерки медленно начинали сгущаться над Тверской. Я шла по разделительной полосе, оглядываясь на стоящие через каждый метр машины с «питьевой водой», назначение которых так и осталось мне непонятным, и кусала губу до крови от отчаяния, а мобильник в кармане вибрировал каждые несколько минут от новостей с бульваров и местного жалкого аналога Occupy Wall Street.

Это не народное празднование в этом году. Это не моя Москва. Это город на военном положении. 

Всё кружится, крутится и куда-то бежит. Вот, к примеру, в понедельник я почему-то добежала до «Саломеи» в новом составе. Добежала куда быстрее, чем успела сообразить, что не сильно-то готова портить впечатления о прекрасном былом новым и заведомо непригодным для сравнения.

Знаю, всё знаю. И про то, что Дзюба пришёл в спектакль куда раньше Жойдика, знаю. И про то, что мне он вроде бы даже и понравился в «Коварстве и любви». И про синдром утёнка тоже прекрасно знаю. Всё, всё знаю. Но боже ж мой, нельзя же так. Правда, нельзя.

Из двух (то есть четырёх) трагических линий осталась одна (то есть две), и на это совершенно невыносимо смотреть. Оскар исчез, обесцветился, пропал, растворился во второстепенных героях, боковом свете и дыме. Одна из самых прекрасных сцен спектакля, танец Оскара и Бози, теперь может смело носить кодовое название «Танцующий Бозин и кто-то-там-еще-болтающийся-рядом». Из Ирода пропал весь надрыв, ничего не осталось от надлома и ощущения приближающейся трагедии, слышных в его голосе и заметных в каждом его жесте с первой реплики – теперь это всего лишь тот самодур, образ которого так глубоко вплетён в массовую культуру.

С интонациями творится что-то кошмарное. Дзюба изо всех сил пытается копировать Жойдика, но из этого категорически ничего не выходит. И это чудное аканье!..

А финальная сцена? Прошло больше двух лет с того момента, как я впервые увидела «Саломею», и я до сих пор с дрожью вспоминаю это отрешённое, это почти нездешнее «Ты единственное моё божество…». Да, на моей памяти и Жойдик с треском проваливал финал. Но дойти до деревянного безэмоционального отчеканивания? Нет, простите.

Говорите, незаменимых нет? Ну-ну, ну-ну.

…А на новых «Служанок» идти ещё страшнее.

Знаете, сегодня ничего не произошло. Ровным счётом ничего. Ничего такого, что не было бы ожидаемо. Тихо, спокойно, никто никого не побил, карусельки всякие, денежки народу, веселье, счастье, Жириновский в малиновом пиджаке, а потом и в жёлтом – солнечном таком, радостном. 

Независимые экзит-поллы, говорите? Опросики в контактике и твиттере? Господа, вы серьёзно думаете, что те «неожиданные и феноменальные проценты», которые вы имеете в интернете, соответствуют реальности? Они её искажают ровно настолько, насколько и данные ЦИКа. Ничего не изменилось и не изменится.

В нацистской Германии дешёвые приёмники, которые продвигал сам Министр народного просвещения и пропаганды, назывались в народе «мордой Геббельса». Почему бы стране, у которой половина населения не видит ничего, кроме Первого канала по всевозможным триколорам (аудитория коих, если верить рекламе, уже превысила 25 миллионов), не начать называть голубые экраны «мордой Путина» и перестать уже удивляться статистике, пусть и с погрешностью в процентов этак двадцать?

Одно выбилось из ряда вон – это небрежное путинское «Они не пройдут», брошенное на путинге на Манежной. Руки прочь от светлого девиза, упырь, не заслужил.

Тезисы на конференцию поданы. Я, как водится, ими ужасно не довольна и обещаю себе оторваться вдоволь на самой конференции. Если ещё пустят – тезисы переписывались восемь раз, а снизить градус любви и обожания по отношению к Хосе Антонио Примо де Ривере (который, в общем-то, не является основной темой работы, про это я вспомнила только на последнем переписывании) у меня так и не получилось. Что я, виновата, что ли, что он по совместительству ещё и основатель первой и единственной полноценной фашистской партии Испании? Так вышло, оно само.

А пока оно само так выходит, давайте все вместе повосторгаемся красивым и умным испанским мужчиной.

Прощай, рыжий. Прощай, мой красавец голубых кровей. Кажется, какой-то из твоих троюродных братьев – придворный пёс английской короны, но я уверена, что он и в подмётки тебе не годится по красоте, уму и манерам.

Клянусь, я никогда не видела пса красивее тебя.

Помнишь, я в детстве читала тебе стихи и просила тебя дать лапу, если понравится? Помнишь, как ты катал нас с братом на санках? Помнишь, как смешно ты пытался устоять на льду, когда лапы не слушались и разъезжались? Помнишь, как ты горделиво расхаживал среди грядок, а бабушка гоняла тебя, так и не в состоянии понять, что ты никогда не позволишь себе пройтись по её чёртовой петрушке? Из-за этого тебя перестали брать на дачу, которую ты так любил. А как ты с разбегу прыгал в речку с крутого берега в Кинешме, куда тебя взяли один раз, а потом ты долго болел – помнишь это? А как ты сидел на переднем сидении машины в солнечных очках и бандане?

Тебе дарили разные дорогие игрушки, а ты с рождения таскался с рыжим резиновым ёжиком, ни на минуту с ним не расставаясь и храня, как самое дорогое сокровище. Тебя хотели возить на разные выставки, а ты сутулился, упрямо забыв о своей королевской осанке, потому что тебе не хотелось.

Ты, верно, и не знаешь, что когда тебе выбирали имя, я упорно настаивала, чтобы тебя назвали в честь какого-то мультяшного героя, и жутко обиделась, когда ты стал Дугласом – да-да, почти как у Вертинского. А мы с братом всегда называли тебя Бубликом.

Я никогда и не жила в одном доме с тобой, а когда жила, становилась твоим злейшим врагом, ведь тебе приходилось уступать мне гостиную, твою гостиную. Ты смешно обижался на меня, демонстративно не здороваясь со мной, когда я приходила, и то и дело норовя задеть меня хвостом-вертолётом. Ты, правда, быстро отходил – ты вообще не умел долго злиться. Мы проводили чудесные вечера вместе: я с книгой, твоя морда у меня на коленях. Но после того, как ты из-за меня прожил в коридоре месяц, ты надолго затаил на меня обиду.

А на прошлой неделе ты весь вечер не отходил от меня. Я всё чесала тебе уши и переносицу и не могла перестать, а ты жмурился и, казалось, улыбался. Ты простил меня. Ты со мной прощался. Спасибо тебе.  



(Никогда у меня больше не будет собаки, клянусь.)